Вернуться к списку проектов

1 Историографический очерк по истории изучения Бронзового века Сарыарки и сопредельных территорий

1.1 История исследования андроновских древностей.

С позиции историографии этап подлинно научного осмысления материалов эпохи бронзы Урало-Енисейского региона начался с доклада С.А. Теплоухова в Русском Музее в 1923 г., в котором исследователь аргументировал выделение свиты археологических культур Минусинского края выстроенных согласно эволюционистскому теоретическому подходу. Колонная секвенция С.А. Теплоухова в первоначальном виде предполагала непосредственную генетическую связь между афанасьевской – андроновской – карасукской – минусинской курганной культурами региона [1], а выделение андроновской культуры на материалах могильников Ярки I, II, Новоселово и Андроново стало поворотным событием, давшим толчок для развития такой области знаний в археологии как андроноведение.

Особый интерес, проявленный к могильнику Андроново, поспособствовал выходу в 1926 г. обстоятельной публикации материалов раскопок на памятнике 1914 г. Как писал А.Я. Тугаринов: «…Таким образом, мне, совсем не археологу, пришлось быть виновником первого обнаружения этой культуры. Не чувствуя себя компетентным, я ограничился в свое время лишь возможно точным описанием вскрытых мною погребений, не предполагая его опубликовывать. Теперь, имея ввиду то значение, которое получили Андроновские находки … привожу ниже извлечения из своего отчета…» [2, с. 154]. В статье было дано детально описание трех исследованных могил, с расположением находок и прочих нюансов, без серьезных аналитических выводов, что выходило за обозначенные автором рамки публикации. Ценность введения результатов работ на эпонимном могильнике Андроново сложно переоценить, но что еще более важно, так это скрупулезность и тщательность описания процесса раскопок и фиксации находок А.Я. Тугариным.

Во второй половине 20-х гг. стало понятно, что андроновские памятники занимают гораздо более обширную территорию, что наглядно продемонстрировали работы С.Н. Дурылина и М.П. Грязнова.

В 1927 г. С.Н. Дурылиным были опубликованы материалы раскопок могильников Смолино, Сухомесово, Исаково, расположенных близ г. Челябинска, которые имели сходство как с памятниками Южной Сибири и Среднего Енисея (афанасьевская и андроновская культуры), так и Приуралья и Северного Причерноморья (катакомбная и срубная культуры). Исследователь предложил объединить изученные комплексы в рамках челябинской культуры. Однако выводы автора оспорил В.А. Городцов, который настаивал, что приоритетная связь имелась с памятниками восточных регионов, откуда к слову вела свое происхождение, по мнению исследователя, срубная культура. С.Н. Дурылин в этом споре остался на своей позиции, указав на параллели с катакомбными и срубными комплексами [3, с. 70-71].

В том же году вышла работа М.П. Грязнова «Погребения бронзовой эпохи в Западном Казахстане» посвященная результатам исследований в бассейне рек Киргильда и Терекла, где были раскопаны памятники Киргильда 1-2, Кунакбай-сай, Урал-сай. Анализ погребального обряда и инвентаря позволил выявить сходство с памятниками Южного Урала, Сибири и Поволжья, а некоторые похожие элементы орнаментации посуды имели аналогии в гончарстве срубной, хвалынской, маклашеевской и кобанской культур.

М.П. Грязновым был впервые применен дифференциальный подход к изучению памятников андроновского круга и выделен западный вариант посуды, а сама культура была датирована XIV – XI вв. до н. э. [4, с. 194-214]. Принимая во внимание результаты новых исследований, С.А. Теплоуховым были скорректированы первоначальные выводы и отмечено, что «Минусинская котловина» является самым восточным пределом распространения андроновцев и выдвинуто предположение, что развитие оной происходило: «... должно быть, под влиянием южных культурных течений ...» [1, с. 43].

В 1930 г. об итогах изучения памятников эпохи бронзы на территории Центрального Казахстана Б.Н. Граков писал следующее: «… более или менее определившиеся на территории Казахстана культуры: срубно-хвалынская и андроновская, первая заходит сюда из степей Причерноморья и Поволжья, – вторая мощная местная культура. До некоторой степени намечаются территориальные границы обеих культур» [5, с. 7, 12]. В этом же году исследователем были осуществлены работы на могильнике Кожумберды, который впоследствии стал эпонимным для синкретического алакульского-федоровского типа Западного Казахстана.

Несмотря на оформление первых представлений о памятниках бронзового века Южной Сибири, Зауралья и Западного Казахстана, территория Центрального Казахстана длительное время оставалась в этом плане «белым» пятном. Ситуация начала меняться в начале 30-х гг. в связи с деятельностью экспедиции Государственной Академии Истории Материальной Культуры им. Н.Я. Марра (ГАИМК) под руководством П.С. Рыкова, которая в 1932-1933 гг. провела обследование в долинах рек Нура, Шерубай-Нура, Жаман и Жаксы Сарысу. Целью экспедиции являлась оценка состояния объектов историко-культурного наследия в контексте интенсификации сельскохозяйственных работ и получение первого представления о культурах древнего населения региона. Раскопками были изучены около трех десятков погребальных сооружений, большая часть которых относилась к бронзовому веку [6]. Исследования у аула Дандыбай выявили замечательный памятник, известный, прежде всего, как эпонимный для яркой бегазы-дандыбаевской культуры. Могильник интересен также обнаруженными фёдоровскими захоронениями и является первым исследованным памятником данной культуры в регионе. К сожалению, материалы раскопок не были полностью введены в научный оборот, а осуществленная повторная попытка [7] содержит досадные неточности, оставляя вне поля зрения часть важных сведений.

Обнаруженные в 1935 г. Бетпакдалинской естественноисторической экспедицией Среднеазиатского государственного университета в южной части Казахского мелкосопочника и в пустыне Бетпак-Дала стоянки и могильник эпохи бронзы, позволили включить данную территорию в ареал андроновской культуры [8].

В 1937 г. произошла реорганизация ГАИМК в ИИМК, которая носила не формальный характер, а привела к закрытию многих специализированных институтов, что означало сокращение диапазона проводимых исследований. В результате именно в 30-е гг. была освоена собственно марксистская методология и порваны связи с дореволюционной русской археологией, в духе которой были воспитаны ведущие исследователи того времени [9; 10].

В 1940 г. краеведом Л.Ф. Семёновым совместно с московским профессором С.В. Киселёвым проведены раскопки нескольких объектов в округе пос. Бесоба [11, с. 92-93; 12]. Полученные материалы представлены керамикой андроновского облика, сопоставимой по формально-типологическим признакам с алакульской. Причем полосы орнамента имеют характерную попеременную штриховку, свойственную кожумбердынским древностям.

В том же году К.В. Сальниковым были освещены результаты работ на крупном могильнике у с. Федоровки, где в 1936 г. исследованы 6 курганов, в том числе с каменными оградами, содержавшими по 1-2 могиле с кремированными останками. Анализируя материал, К.В. Сальниковым было отмечено сходство сосудов из Федоровского могильника с экземплярами, найденными С.Н. Дурылиным и К.Н. Минко близ Челябинска, а также С.А. Теплоуховым на Енисее [13, с. 65-66]. Ключевое значение для андроноведения имело 1-е Уральское совещание 1948 г., на котором К.В. Сальников на основании анализа материалов памятников Кипель, Замараево, Алакуль, Федоровский предложил трехчленную периодизацию андроновской культуры, согласно которой, в ней выделялись три хронологически последовательных и генетически связанных этапа: федоровский (середина – вторая половина II тыс. до н.э.), алакульский (X-IX вв. до н.э.) и замараевский (VIII-VII вв. до н.э.) [14].

В том же году выходит монография О.А. Кривцовой-Граковой посвященная Алексеевскому комплексу, в которой исследовательница выделила две группы керамики: без валика и с валиком. Совместное залегание обоих типов посуды позволило их синхронизировать и датировать комплекс X – VIII вв. до н. э., отнеся его к позднему периоду андроновской культуры [15]. Довольно интересны концептуальные представления, согласно которым вместо трех стадий развития андроновской культуры выделяются две: к первой относятся поселения с керамикой федоровского типа, ко второй – поселения с керамикой аналогичной Алексеевской и Садчиковской [16].

Результатом организации Центрально-Казахстанской археологической экспедиции в 1947 г. в краткосрочной перспективе стало накопление материалов по ранним этапам человеческой истории региона и ликвидация существенной лакуны на археологической карте союзной республики. Так, в 1953 г. К.А. Акишевым, на основе этих работ, была зачищена диссертация, посвященная анализу материалов бронзового века Центрального Казахстана [17]. В ней исследователь в вопросе культурогенеза андроновских древностей был солидарен с К.В. Сальниковым и предложил перенести периодизацию на центрально-казахстанские памятники, имеющие небольшое своеобразие. Были выделены фёдоровский, алакульский и дандыбаевский этапы. Выделение последнего аргументировалось тем, что он отличается от замараевского самобытность. Причем К.А. Акишев вслед за М.П. Грязновым отверг руководящую роль карасукского населения в его сложении.

Однако не все исследователи стремились рассматривать комплексы бронзового века исключительно в рамках эволюционного подхода. Проблему сосуществования федоровской и алакульской культур активно разрабатывал В.С. Стоколос. Им был проведён повторный анализ материалов Кипеля и сделан вывод об ошибочности рассуждений К.В. Сальникова [18, с. 98, 100]. Впервые было предложено именовать фёдоровские памятники собственно андроновскими [19, с. 8-11]. В 1951 г. по Южной Сибири вышла серьезная обобщающая работа С.В. Киселева. В ней рассматривались комплексы широкого временного диапазона от эпохи неолита до хакасских древностей.

К 1966 г. в Центральном Казахстане произошел резкий поворот в вопросе терминологии. Было предложено ввести дублирующие нуринский и атасуский этапы как синхронные федоровскому и алакульскому, но имеющие некоторое своеобразие. Главное отличие нуринских комплексов заключалось в широком применении неполного сожжения тела умершего, наличии специфичных черт в орнаментике, форме посуды, различном наборе костей животных в погребальных комплексах и использовании могил в виде цист [20, с. 61, 63].

Обобщающая коллективная монография [20] подводила итог исследованию памятников бронзового века Центрального Казахстана. В ней была обстоятельно освещена история изучения, включающая объёмный свод по дореволюционным исследованиям. Источниковой базой работы стали результаты многолетних полевых исследований Центрально-Казахстанской археологической экспедиции на памятниках типа Акшатау, Бугулы I, Байбала I, Косагал, Канаттас, Ботакара, Айшрак, Сангру II, Ельшибек, Бельасар и др. Довольно обстоятельно освещены вопросы материальной культуры, домостроительства, быта, хозяйства, духовной культуры (верований) и общественного устройства. Предложенная в монографии модель периодизации включала три этапа и повторяла, по сути, исходную модель К.В. Сальникова и её реплику у К.А. Акишева. Андроновская культура прошла два этапа в своём развитии: нуринский (XVI-XV вв. до н. э.), атасуский (XIV-XIII вв. до н. э.). В эпоху поздней бронзы развитие культур предшествующего времени приводит к сложению яркой бегазы-дандыбаевской культуры (X-VIII вв. до н. э.) синхронной карасукской в Минусинской котловине. Её генезис происходит через памятники переходного этапа (XII-XI вв. до н. э.), которые имеют сходство по нескольким параметрам (конструкции надмогильного сооружения, керамике и погребальному обряду) с андроновскими древностями [20].

Памятники андроновской культуры Восточного Казахстана были обобщены в работе А.Г. Максимовой [21, с. 91, 104], открывшей в регионе федоровские и позднебронзовые памятники. Совершенно иначе памятники были распределены С.С. Черниковым [22, с. 94-104], наметившим четыре хронологических этапа: I – усть-буконьский, где керамика имеет некоторые афанасьевские и окуневские черты; II – канайский (XVI-XII вв. до н. э.), где господствует керамика федоровского типа и металлические орудия общеандроновских форм; III – малокрасноярский (XII-IX вв. до н. э.), в котором оказались объединены материалы могильников с федоровской керамикой и поселений с федоровской керамикой в комплексе с посудой с налепным валиком, а также металлические орудия восточно-казахстанских форм и карасукские; IV – трушниковский (IX-VIII в до н. э.), характеризующийся поселениями с керамикой с налепными валиками вместе с дандыбаевской и ирменской посудой. Схема С.С. Черникова встретила возражения, и большинство исследователей вслед за А.Г. Максимовой признали правомерность выделения федоровского этапа, представленного могильниками, и позднебронзового, объединяющего все поселения с валиковой посудой.

60-е гг. ХХ в. ознаменовались изменениями в концептуальном понимании андроновских древностей. Исследование курганной группы Близнецы позволило Э.А. Фёдоровой-Давыдовой поставить под сомнение верность предложенной К.В. Сальниковым схемы. Исходя из наличия в погребениях сосудов алакульского и федоровского (кожумбердынского) типов, была предложена гипотеза сосуществования фёдоровской и алакульской культур в рамках андроновской общности [23, с. 140, 141].

Несмотря на изменение концептуальных представлений, твёрдым последователем периодизации К.В. Сальникова оставался А.Х. Маргулан, усмотревший в керамическом материале комплекса памятников Былкылдак, расположенного в одноимённом урочище в верховьях р. Талды-Нура, отражение модели культурогенеза постулируемой в своих более ранних работах, предусматривающих имманентное развитие культур бронзового века Центрального Казахстана на энеолитической основе. Благодаря анализу форм сосудов, уступчатые (острореберные) экземпляры рассматриваются им как завершающая стадия развития андроновской культуры или в зависимости от контекста отражают специфику переходного этапа к бегазам. Развёртываемая в рамках статьи А.Х. Маргуланом риторика призвана контраргументировать тезис С.В. Киселёва о наличии уступа на сосудах, как характерной черты карасукской керамики, возвращавшей к исходной полемике о генезисе позднебронзовых памятников типа Бегазы и Дандыбай, в результате миграции отдельных карасукских этнокультурных групп в Сарыарку. Однако, А.Х. Маргуланом доказывается существенное различие культуры Бегазы с комплексами Минусинской котловины, выражавшееся в отсутствии уступа на сосудах, который появляется лишь на позднем андроновском этапе и получает дальнейшее развитие в переходное время [24, с. 190, 197-198].

На взаимодействие степного скотоводческого населения с земледельцами Средней Азии указано Е.Е. Кузьминой по находкам в степной зоне кубкообразных лепных сосудов, которые в Центральном Казахстане обнаружены на могильнике Дандыбай. Учитывая широкие аналогии в степной зоне, исследовательница констатирует, что, восприняв южную (Среднеазиатскую – прим. авторов) моду, гончары эпохи бронзы переработали её с учётом местных традиций [25]. Однако, стоит отметить, что такие связи начались несколько ранее, о чём свидетельствует находка кубка в Тау-Тарах завышенная дата которого несколько спорна. Справедливости ради стоит отметить, что возможно, предложенная около 70 лет назад О.А. Кривцовой-Граковой гипотеза происхождения кубкообразных сосудов от металлических клёпаных котлов позднесрубных комплексов Поволжья, реанимируется, но со значительной корректировкой, благодаря находкам двух наиболее ранних металлических кубкообразных сосудов в раннеандроновских комплексах Центрального Казахстана (Ащису и Нураталды-I).

В ходе полевых исследований на могильнике Жиланды были получены материалы, которые, по мнению М.К. Кадырбаева «… убеждают в специфике культуры племён эпохи бронзы Центрального Казахстана, которая не укладывается в схему южноуральской периодизации …» [26, с. 40]. Это отличие заключается в отсутствии на памятнике «чистых» фёдоровских и алакульских комплексов, что документируется взаимовлияниями в гончарстве. В рамках одного хронологического периода укладываются разные по способам обращения с телами умерших захоронения [26].

Сравнительно богатое металлом погребение андроновской культуры исследовано у р. Алтынсу. Среди сопроводительного инвентаря присутствуют браслеты с закрученными в спираль концами, гривна, нож, височные кольца. Анализируя керамический комплекс, при учёте не типичной ориентировки костяка авторы пришли к заключению, что погребение сопоставимо к классическими андроновскимими. Химический анализ металла показал использование преимущественно оловянных бронз. Такая пропорция в целом характерна для казахстанских памятников андроновской общности, в чём сказывалась близость богатого оловом Рудного Алтая. Показательно использование в двух браслетах сложных оловянно-свинцовых лигатур [27].

В 1975 г. вышла статья Н.А. Аванесовой посвящённая работам на атасуском могильнике Жаман-Узен II, исследования которого позволили получить довольно уникальные материалы: захоронение ребёнка в горшке, двупёрые черешковые наконечники стрел, многочисленные свидетельства, связанные с дополнительными некрологическими структурами. Поиск аналогий металлических изделий, однотипность бронзовых наконечников стрел изделиям из Айшрака и Увака, а также особенности погребального обряда позволяют датировать, по мнению Н.А. Аванесовой, исследованные сооружения XV-XIV вв. до н. э. [28].

В 1977 г. вышла коллективная монография К.Ф. Смирнова и Е.Е. Кузьминой, в которой опубликованы результаты работ на кургане 25 могильника Новый Кумак. Характер полученных материалов, позволил авторам предложить выделение новокумакского хронологического горизонта, предшествующего алакульским памятникам, и, видимо, связанного с ними генетически. Близость по металлу и керамике полтавкинской, абашевской и бабинской культурам, позволила констатировать западный импульс сложения культур андроновской общности [29].

Знаковыми стали исследования на могильнике Синташта, где было изучено 40 погребений, многочисленные жертвенники и зафиксированы остатки колесниц, использовавшихся в погребальном обряде. Анализирую полученный материал В.Ф. Генинг, предположил, что они могут служить фактологической основой для реконструкции ранней истории индоиранских племен до миграции на территорию Индии [30].

В конце 70-х гг. ХХ в. вышла обобщающая работа А.Х. Маргулана по позднебронзовым комплексам Центрального Казахстана, где впервые получает развёрнутое обоснование выделенная бегазы-дандыбаевская культура. В новой монографии происходит удревнение переходного этапа (XIII-XI вв. до н. э.), что вызвано расширением источниковой базы. Итоговая периодизационная модель выглядит следующим образом: нуринский этап – конец III – начало II тыс. до н. э., атасуский – XVIII-XIV вв. до н. э., переходный – XIII-XI, бегазы-дандыбаевский – X-VIII вв. до н. э. [31, с. 58]. Культура переходного этапа в разных пунктах представлена памятниками Айшрак Б, Аксу-Аюлы 2, Балакулболды 2-4, Беласар 2, Байбала 2, Ортау 3, 4, Егизек 1, 2 и т. д. Нововведением является появление переходного этапа от поздней бронзы к раннему железному веку – VIII-VII вв. до н.э. к которому отнесены могильники Былкылдак 1 (группа Б) и Кент [31].

Усложнённая А.Х. Маргуланом посредством введения переходных этапов модель периодизации отражает разнообразие и специфические особенности культурогенеза в Сарыарке в бронзовом веке. Процессы ассимиляции и интеграции, охватившие этнокультурные группы алакульского и фёдоровского населения в контактных зонах, привели к сложению массы синкретических памятников, которые, по сути, отражают основные характеристики атасуского этапа. Стремлением связать разнотипные атасуские и бегазы-дандыбаевские этапы, продиктовано выделение переходного этапа, который характеризует погребальный обряд и материальную культуру фёдоровского населения. Дробление по сути единого нуринского этапа и его хронологическое расчленение, показывает проигрышность первоначальной модели К.В. Сальникова, в «плену» которой оказался не только академик А.Х. Маргулан, но и ряд других исследователей, в частности, крупнейший специалист по бронзовому веку Минусинского края Г.А. Максименков.

Н.А. Аванесовой в 1979 г. была предложена периодизация андроновской культуры, разработанная на базе типологии металлических изделий. Скрупулезно собрав и детально проанализировав весь доступный материал, исследовательница пришла к выводу, что разделение андроновской культуры на самостоятельные федоровскую и алакульскую культуры неправомерно, андроновские памятники составляют культурное единство. В их развитии выделяются следующие этапы: предалакульский – XVII-XVI вв. до н. э. (Петровка, Новый Кумак); алакульский – XV-XIV вв. до н. э.; кожумбердынский – XIV в. до н. э.; федоровский – конец XIV-XIII вв. до н. э.; замараево-бегазинская культура – XII-IX вв. до н. э., в которую объединены памятники типа Алексеевки, Замараева, Саргаров и Бегазы-Дандыбая. В схеме Н.А. Аванесовой, основанной на большем тщательно проработанном материале с привлечением широкого круга аналогий, представляются бесспорными отнесение петровских памятников к XVII-XVI вв. до н. э., алакульских – к XV-XIV вв. до н. э., позднебронзовых – к XII-IX вв. до н. э. Однако не все положения Н. А. Аванесовой могут быть признаны безоговорочно: неправомерно включение в андроновскую культуру самостоятельной тазабагъябской культуры Средней Азии; выделение замараево-бегазинской единой культуры представляется искусственным и затушевывающим участие разных по генезису групп населения в сложении культуры эпохи поздней бронзы; спорно отнесение кожумбердынских памятников к XIV в. до н. э., чему противоречит архаический облик металла из Близнецов; наконец, выделение федоровских памятников в особый этап и их дата основаны на находках металлических орудий, происходящих из незначительного количества памятников, расположенных только на периферии андроновского ареала (Еловка II) или не являющихся собственно андроновскими (Черноозерье) и не учитывает того, что огромное количество классических федоровских могильников металла не содержит, за исключением незначительного количества украшений; не учтены бесспорные находки федоровских материалов в закрытых алакульских и срубных комплексах.

Интенсификация археологических исследований на территории Сарыарки в конце 70-х начале 80-х гг. ХХ в. связана с деятельностью Карагандинского государственного университета, где благодаря активной деятельности Г.Б. Здановича и В.В. Евдокимова была сформирована карагандинская школа археологии и трудовой коллектив.

В 1978-1979 гг. проводись исследование поселения Усть-Кенетай (Осакаровский район), где двумя раскопами вскрыты котлованы жилищ, содержащие материалы двух культурных традиций фёдоровской и алексеевской, расчленённые стратиграфически. Первый керамический комплекс находит аналогии в керамике могильников Центрального, Северного Казахстана, Приишимья и Среднего Притоболья и датируется в пределах второй половины II тыс. до н. э. Второй комплекс – алексеевский – по усреднённому среднеарифметическому показателю парного сходства схож с керамикой поселения Копа 1, Алексеевское, Загаринское, что свидетельствует об их однокультурной принадлежности и датируется последней четвертью II тыс. до н. э. [32].

Раскопки 1975-1980 гг. позволили получить новые сведения о хронологии андроновских древностей Центрального Казахстана. Так, на поселении Атасу 1 зафиксированы два строительных горизонта, первый связан с помещениями хозяйственного и жилого назначения прямоугольной формы, из которых получена керамика атасуского, нуринского и смешанного облика, что говорит, по крайне мере, о сосуществовании двух культурных традиций. Верхний, с помещениями округлой формы, сопряжён с валиковой керамикой позднего бронзового века.

Уникальность Атасу 1 заключается в сохранности остатков древнего медеплавильного производства, которые позволили восстановить циклы металлургического производства.

М.К. Кадырбаевым впервые были отмечены перспективы поиска ранней подосновы алакульских (атасуских) памятников в Центральном Казахстане [33].

В 1983 г. Г.Б. Здановичем была дана развернутая аргументация выделения петровского этапа алакульской культуры, базирующаяся на исследованиях в Северном Казахстане. Отмечая синхронность предложенному ранее новокумакскому хронологическому горизонту, исследователь отмечает, что К.Ф. Смирнов и Е.Е. Кузьмина понимают его как в целом ранний этап андроновской общности в ее алакульском варианте.

Памятники петровской культуры характеризуются, прежде всего, наличием в керамическом комплексе острореберных сосудов, а также возведением фортификационных сооружений вокруг поселений. Примечательно обнаружение в статусных погребениях остатков колесниц в виде колес в колесных ямках на дне могил.

Зафиксированные при раскопках поселенческих комплексов (Новоникольское 1 и др.) факты прямой стратиграфии культурных отложений бронзового века Урало-Иртышского региона, позволили Г.Б. Здановичу скорректировать предложенную ранее К.В. Сальниковым модель культурогенеза. Наиболее ранними стали петровские древности, в результате прямой трансформации которых складывается алакульская культура, а затем федоровская и саргаринская. Первые две относятся к эпохе средней бронзы, остальные к позднему бронзовому веку [34].

Некоторое обобщение накопленного источникового материала по металлическим изделиям выполнено А.Д. Дегтярёвой, которая на основании фактических данных выделила в Центральном Казахстане самостоятельный очаг металлообработки, один из крупнейших в Евразийской металлургической провинции. Комплексный подход к анализу материала, включающий формально-типологический, спектральный и металлографический методы, позволил охарактеризовать специфику центрально-казахстанского очага, производственная структура которого, по схеме Е.Н. Черных, определена III рангом, т.е. горное дело отделено от металлургии, а металлообработка выделена в самостоятельную отрасль в рамках общинного ремесла.

Производственная деятельность базировалась на добыче металлических и полиметаллических руд Жезказганского, Успенско-Спасского, и, возможно, Каркаралинского месторождений. О чём свидетельствуют многочисленные выработки на руду в этих местах.

Для центрально-казахстанского очага было характерно использование выработанных сплавов, где в качестве легирующего компонента применялось преимущественно олово, причём в отличие от сопредельных территорий с довольно высоким процентным содержанием (6-18 %). Таким образом, наличие высокоразвитой и стабильной технологии изготовления металлического инвентаря указывает на самостоятельное существование металлообработки, в виде обособленной ремесленной отрасли [35].

В 1985 г. вышла обобщающая монография Т.М. Потемкиной по бронзовому веку лесостепного Притоболья [36]. В ней исследовательницей была предложена гипотеза формирования алакульской культуры на местной основе (боборыкинских и одиновско-вишневских древностях) при влиянии полтавкинских и абашевских племен [36, с. 279], а также разработана своеобразная периодизация:

  • раннеалакульский (пос. Камышное 1, основная часть 1 группы погребений могильника Верхняя Алабуга, могильник Убаган 1, раскоп 6) – вторая половина XVII – начало XVI вв. до н. э.
  • раннеалакульские комплексы петровского типа (2 и 3 группы погребений Верхняя Алабуга, Раскатиха, раскопы 1-2, Камышное 1-2) – XVI в. до н. э.
  • алакульский этап:
    • а) постпетровская ступень (Раскатиха раскоп 4, Алакуль, Чистолебяжье, Царев Курган) – XV в. до н. э.;
    • б) классическая ступень (Субботино, Бакланский и др.) – рубеж XV-XIV вв. до н. э. – XIV в. до н. э.;
    • в) поздняя ступень (пос. Язево 1, 3, Высока Грива и др.) – конец XIV-XIII вв. до н. э. [36, с. 292].

Причем на позднем этапе раннеалакульского времени начинаются контакты с федоровскими этнокультурными группами, активно развивающиеся с развитым алакулем [36, с. 283-285].

Богатая рудными месторождениями Сарыарка издревле являлась одним из крупных центров горного дела и металлургии. Обилие древних выработок, основная масса которых была учтена благодаря деятельности академика А.Х. Маргулана, вызывала неподдельный интерес у исследователей. Было установлено, что массовая разработка медных и полиметаллических руд была начата в эпоху бронзы андроновскими племенами. Одним из крупных центров горно-металлургического производства являлась территория современного Джезказгана и его округи, где выявлены многочисленные поселенческие комплексы по обогащению руд и выплавке металла. Установлено, что металлургическое производство Джезказгана имело локальные особенности в технологии и характеризовалось многоступенчатостью производимых операций и разнообразием конструкций тепловых печей. Основным легирующим компонентом металла выступал цинк (30%) [37].

Новый этап в изучении петроглифов региона был начат с обследования местонахождений в долине реки Байконур В.А. Новоженовым и заключался не в простом механическом описании и попытке интерпретации образов, но в глубокой иконографической обработке наскальных изображений. Было установлено, что Байконурские петроглифы близки по иконографии наскальным изображениям Каратау, имеются аналогии в Тамгалах и Гобустане. Предполагается, что иконографическая традиция Казахского мелкосопочника была привнесена андроновцами и восходит к сейминско-турбинской традиции, творческая переработка которой запечатлена на байконурских скалах в эпоху поздней бронзы [38].

Проблема выработки четких археологических критериев была успешно решена для Северного Казахстана, где были выделены памятники петровской археологической культуры. В Уральском регионе количество материалов по среднему бронзовому веку все еще было недостаточным, что способствовало появлению широких обобщений при работе с источниками. К.Ф. Смирновым и Е.Е. Кузьминой [29] была разработана концепция новокумакского куль¬турно-хронологического горизонта. В рамках горизонта ими были объединены памятники среднего бронзового века Урала и Казахстана. Ис-следователи дали этническую, социальную и культурную характеристику этих памятников, рассмотрели вопросы их хронологии. В работах С.С. Березанской памятники новокумакского горизонта были синхронизированы с культурами «предсрубного» горизонта Украины. В ходе дискуссии по проблемам новокумакского горизонта было предложено различать памятники петровского (Казахстан) и синташтинского (Южное Зауралье) типов.

Археологические открытия 1970-х – 1980-х годов привели исследователей к выводам о большой культурно-исторической значимости памятников урало-казахстанских степей эпохи средней бронзы. Внимание привлекли остатки боевых колесниц, костяные псалии дисковидной формы, богатство и пышность погребального обряда. Часть синташтинских захоронений была атрибутирована как погребения воинов-колесничих. Культурные комплексы Синташты и Нового Кумака (курган 25) были определены как индоиранские, был постулирован их архаичный характер. Эти аспекты синташтинской проблематики получили свое отражение в целой серии публикаций в СССР и за рубежом [29; 30]. Важным моментом, способствовавшим осознанию масштабов и значимости синташтинского феномена, стало открытие в 1983-1984 годах остатков мощных оборонительных сооружений на Синташтинском поселении. В Северном Казахстане в ходе полевых исследований СКАЭ-УКАЭ были собраны базовые материалы по памятникам петровской культуры, обобщенные в монографии [39].

В 1987 году на юге Челябинской области было открыто укрепленное поселение Аркаим, на котором были развернуты системные раскопки. На рубеже 1980-х – 1990-х годов методом дешифрирования аэрофотоснимков в Южном Зауралье была выявлена целая группа укрепленных поселений синташтинского типа. Она получила условное название «Страна городов». Чуть позже в распоряжение специалистов поступил весь блок научной информации по культурно-историческому комплексу Синташта [40].

В конце 90-х гг. ХХ в. в статье, посвящённой новым исследованиям памятников (поселения Икпень I, II, могильники Икпень I, Шапат, Майтан) А.А. Ткачевым были отмечены некоторые стратиграфические факты. Раскопки на поселении Икпень I выявили неоднородность керамического комплекса, который имеет различные хронологические характеристики и стратифицированность зольника, наиболее ранний слой которого, представлен раннеалакульской керамикой, средний – фёдоровского типа, верхний – керамикой алексеевско-саргаринского типа.

Раскопки поселения Икпень II позволили зафиксировать факт сосуществования носителей фёдоровской культуры с петровско-алакульскими группами, что выразилось в присутствии в комплексе керамики синкретического облика. Согласно А.А. Ткачёву – это раннефёдоровский памятник.

Тезисно были охарактеризованы результаты исследований на крупнейшем полностью изученном могильнике андроновской культуры Сарыарки – Майтан, который согласно керамическому и вещественному материалу принадлежит к алакульской культуре и датируется концом XVI-XV вв. до н. э. [41].

Происхождение афанасьевской культуры связывается с миграцией части ямного населения в Южную Сибирь, при этом пути данного передвижения не вполне ясны. В этом ракурсе интересно открытие первого ямного захоронения в Центральном Казахстане на могильнике Карагаш, где под курганной насыпью одного сооружения выявлено три захоронения, два из которых были ограблены. В нетронутом погребении расчищен скелет мужчины, уложенный на спину с подогнутыми в коленях и установленными вверх ногами, впоследствии упавшими на левый бок. Его сопровождал инвентарь характерный для второго этапа развития ямной КИО (третья – первая половина четвёртой четверти III тыс. до н. э.). Авторами было предположено, что миграция ямников на восток носила относительно быстрый характер, о чём свидетельствует отсутствие большого числа таких памятников и, вероятно, вызревание элементов афанасьевской культуры происходило по мере такого продвижения. Таким образом, можно говорить о двух путях миграции: через Южный Урал (Верхняя Алабуга и Убаган I) и степи Центрального Казахстана (Карагаш) [42].

Масштабные полевые исследования в Центральном Казахстане в 70-80-х гг. способствовали накоплению обширной базы источников по бронзовому веку, что позволило в 1991 г. А.А. Ткачеву разработать новую модель периодизации региона [43], которая была отчасти основана на терминологических позициях, предложенных К.В. Сальниковым, но учитывала результаты последних открытий. Наиболее ранний этап бронзового века был представлен раннеалакульскими древностями. Последующий, связан с сосуществованием двух археологических культур: алакульской и федоровской, между которыми происходили активные процессы ассимиляции и интеграции, что привело к формированию россыпи синкретических комплексов, которые плавно перетекали в культуру поздней бронзы.

Единственная обобщающая периодизация памятников андроновской культурно-исторической общности принадлежит ведущему андроноведу Е.Е. Кузьминой. Исследовательницей были выделены 4 чистых типа памятников: петровский (XVII-XVI вв. до н. э.), алакульский (XV-XIII вв. до н. э.), федоровский (XV-XII вв. до н. э.), дандыбаевский (XI-IX вв. до н. э.) и группа смешанных типов: амангельдинский (XIV-XIII вв. до н. э., в Северном Казахстане), атасуский (XV-XIII вв. до н. э., в Центральном Казахстане), алексеевский (XII-X вв. до н. э.) и ряд других – сольилецкий (Южное Приуралье), кожумбердынский (Западный Казахстан), таутаринский (Южный Казахстан) и семиреченский (Семиречье и Фергана) [44, с. 34-39].

В 90-е гг. какие-либо значительные исследования памятников бронзового века в Центральном Казахстане не проводились, а фактическая база накопленных источников была получена еще до развала СССР. Однако в 2003 г. А.А. Ткачевым были кардинальным образом пересмотрены наименования предложенных ранее этапов [43, с. 20]. Раннеалакульские древности стали нуртайскими, алакульские – атасускими, а федоровские – нуринскими [44]. Причем рассматривая нуринские древности как особую археологическую культуру, имеющую свои специфические черты [45, с. 26], исследователь не подкрепляет декларируемую самостийность аргументами.

Своеобразным противовесом концептуальным представлениям А.А. Ткачева, стала обобщающая работа по памятникам бронзового века Центрального и Северного Казахстана В.В. Евдокимова и В.В. Варфоломеева [46]. В ней, авторы, обращаясь фактически к тем же самым материалам, придерживаются скорректированной Г.Б. Здановичем периодизации К.В. Сальникова, выделяя в этих регионах петровские (XVIII-XVI вв. до н. э.), алакульские (XV-XIII вв. до н. э.) и федоровские памятники (XV-XI вв. до н. э.), при условии частичного сосуществования последних.

Вплоть до середины 2000-х гг. полевые археологические исследования памятников эпохи бронзы Центрального Казахстана практически полностью отсутствовали, однако с принятием программы «Культурное наследие» и связанного с ней началом государственного финансирования научных исследований был изучен ряд ярких комплексов, таких как Ащису, Аяпберген, Кызылколь и др., продолжены работы на поселении Кент, которые охватили в частности производственно металлургический квартал Алат. Одним из минусов аналитических исследований тех лет являлось отсутствие серьезных теоретических разработок и существенный разброс в терминологических позициях исследователей.

Довольно интересна вышедшая в 2012 г. статья В.Г. Ломана и И.А. Кукушкина, посвященная публикации материалов исследований федоровского могильника Дарьинский. Вопрос выделения особой центрально-казахстанской нуринской культуры авторы работы считают пока еще не решенным и предлагают все памятники с цистами, в том числе восточно-казахстанские и западносибирские включить в нуринский тип (вариант) федоровской культуры [47].

Интересную позицию в вопросе андроновского культурогенеза занял И.А. Кукушкин, который выдвинул гипотезу о существовании на территории Южного и части Центрального Казахстана мощной оседло-земледельческой культуры, которую можно назвать пра-андроновской. Согласно исследователю, часть этого населения, участвующая в северных походах, оставила памятники синташтинского типа, на базе которых сформировалась алакульская культура. Отделившиеся же от предполагаемых оседло-земледельческих центров скотоводческие коллективы сформировали федоровскую культуру. Общие корни этих этнокультурных образований в дальнейшем легли в основу формирования андроновского культурно-исторического единства, о чем свидетельствует отсутствие видимых антагонистических противоречий при взаимодействии культур друг с другом. В дальнейшем алакульская культура поглощается федоровской, которая позднее участвует в формировании памятников финальной бронзы [48].

С резкой критикой фрагментации федоровской культуры Урало-Енисейского региона на ряд самостоятельных (нуринская, канайская и т.п.) выступил Е.А. Дмитриев. В работе «К вопросу о выделении нуринской культуры эпохи бронзы Центрального Казахстана (взгляд сквозь призму историографии и современные реалии)» была показана несостоятельность выделенных еще в 60-е гг. XX в. критериев для альтернативного нуринского этапа, а в последствии и нуринской культуры. Приведенные аналогии показывают единство федоровской культуры. При этом действительно не стоит игнорировать локальные особенности, но и не следует их гипертрофировать.

Признавая некоторое своеобразие федоровских памятников Центрального Казахстана (большее разнообразие надмогильных конструкций), автор не поддерживает использование термина нуринский, который выделен в 60-е гг. XX в. в качестве аналога федоровскому этапу андроновской культуры. Создание целой свиты «самостоятельных» (федоровских по сути) археологических культур (нуринская, канайская) отражающих одно явление только усложняет понимание историко-культурных процессов, протекавших в бронзовом веке [49].

В 2018 г. в докладе «Федоровская культура эпохи бронзы (проблема терминологии)» в общих чертах была затронута терминологическая проблема федоровской культуры, не вдаваясь в детали, критически воспринят перенос термина «нуринский» на памятники Северного Казахстана и обоснованность выделения канайской культуры в Верхнем Прииртышье. Фактически канайская культура с несколькими этапами в своем развитии – условный набор из комплексов нескольких разнокультурных групп населения [50].

В этом же году, на материалах могильника Танабай были рассмотрены важные вопросы периодизации культур алакульской линии развития. Кукушкин И.А. и Дмитриев Е.А. констатировали, что ранннеандроновскую нуртайскую культуру Центрального Казахстана, выделенную А.А. Ткачевым как хронологически синхронную синташтинским и петровским древностям Южного Урала и Северного Казахстана, следует считать относительно поздним локальным вариантом петровской культуры, имеющим определенное региональное своеобразие, который можно охарактеризовать как этап близкий по времени памятникам кулевчинского типа [51].

Сравнительно более ранними памятниками с колесничной атрибутикой являются центрально-казахстанские могильники Ащису и Сатан, где погребения совершались в крупных грунтовых ямах. Были обнаружены кремневые наконечники стрел, щитковые псалии с шипами, колесные ямки в двух курганах (Сатан), имитация колесницы в виде уложенных по краям и на перекрытии погребальных камер упряжных лошадей в трех курганах (Ащису), а также бронзовый крюк с раскованной втулкой, характерный для синташтинских комплексов. В керамических коллекциях преобладают горшковидные сосуды, имеющие острореберную профилировку. Крайне показательна находка орнаментированного острореберного ритуального сосудика с двумя противолежащими отверстиями на венчике (Сатан), который считается своего рода «визитной карточкой» целого ряда колесничных культур Евразии и прежде всего, абашевской, которая в настоящее время синхронизируется с синташтинской культурой [51].

Таким образом, несмотря на длительную историю изучения андроновской проблематики, до сих пор остаются вопросы в области терминологии, периодизации и хронологии.

1.2 История исследования позднебронзовых древностей

В археологии эпохи бронзы степной Евразии одной из самых острых, несмотря на 80-летнюю историю изучения, продолжает оставаться проблема бегазы-дандыбаевской культуры (далее – БДК). Ее острота возрастает по мере находок керамики, близкой посуде из бегазы-дандыбаевских могильников, на территориях, как граничащих с основным ареалом культуры, так и весьма отдаленных. Другим фактором увеличения интереса к БДК являются попытки глобальных реконструкций исторических процессов, проходивших в древней Евразии. При этом, обычно без соответствующей аргументации, декларируются карасукское происхождение БДК, миграции на территорию БДК, или, наоборот, масштабные миграции бегазы-дандыбаевцев за пределы традиционных границ. Зачастую само содержание БДК разные исследователи понимают по-разному. Одна из главных причин этого кроется в игнорировании процедуры должного анализа археологических источников, прежде всего керамики, что и создает иллюзорное понимание БДК и процессов, с нею связанных. Обзор состояния изученности БДК и сопряженных с ней проблем демонстрирует широкий круг нерешенных вопросов.

Заслуга формирования объемного облика этой культуры в науке принадлежит известному казахстанскому ученому – А.Х. Маргулану. Масштабные полевые исследования Центрально-Казахстанской археологической экспедиции под руководством А.Х. Маргулана, начавшиеся в конце 40-х годов ХХ века, привели к открытию памятников разных эпох. Но славу исследователю обеспечили раскопки мавзолеев периода поздней бронзы в могильниках Бегазы, Бугулы III, Айбас-Дарасы, Сангру I и др. Результатом многолетних экспедиционных и камеральных исследований стала объемная монография 1979 г., казалось бы, исчерпывающе характеризующая культуру населения Сарыарки в период поздней бронзы. Однако до сего времени идет полемика, самым спорным предметом которой является проблема происхождения комплексов из погребальных сооружений, названных А.Х. Маргуланом мавзолеями. К сожалению, все мавзолейные погребения к началу работ археологов оказались ограбленными. Когда-то богатый набор поминально-погребальных приношений был представлен, в основном, керамикой, своеобразной и неоднородной по составу. Интерпретации керамики из погребений БДК приводят к подчас противоположным выводам.

Первый памятник БДК, «курган» 11 могильника Дандыбай, был раскопан в 1933 году М.П. Грязновым на правом берегу р. Шерубай-Нура, у нынешнего поселка Топар, недалеко от г. Караганды. Автор отчета о раскопках в Центральном Казахстане, начальник Нуринской археологической экспедиции Государственной Академии истории материальной культуры П.С. Рыков, отнес сооружение 11 могильника Дандыбай к «карасукскому типу» памятников [6, с. 43, 67]. Как слабовыраженные карасукские интерпретировал находки Нуринской экспедиции в Дандыбае С.В. Киселев. Он писал, что в Казахстане признаки карасукского влияния единичны и не характерны [11, с. 143, 178].Образцом скрупулезного археологического анализа стала публикация материалов из Дандыбая М.П. Грязнова 1952 г., особенно в той ее части, которая касается керамики. Изучив дандыбаевскую коллекцию из 12 сосудов, М.П. Грязнов установил два способа их изготовления. Три сосуда были сформированы ленточным приемом.

Для других сосудов был установлен способ формовки выдавливанием (выколачиванием) из кома глины. На основании внешних признаков (форма сосудов, обработка их стенок, тип орнамента и его техника) и способа изготовления М.П. Грязнов разделил дандыбаевскую коллекцию на две группы. Группу 1 составили горшки, изготовленные ленточным способом. Ко второй группе были отнесены сосуды, сформованные из кома глины. В керамике 2-й группы ученый увидел аналогии карасукской керамике Сибири. Привлекая только опубликованный тогда материал из могильника Бегазы, он выделил локальный вариант карасукской культуры, образовавшийся в процессе развития андроновского населения Центрального Казахстана [52, с. 160, 161]. Как видим, М.П. Грязнов писал об эпохальном явлении, выразившемся в формировании сходных культур, а не о карасукском происхождении комплексов Дандыбай и Бегазы. Позднее на территории от Енисея до Тобола он выделил 10 вариантов карасукской культуры, включив в их число и центрально-казахстанские памятники [52]. Это не могло не способствовать распространению идеи карасукского происхождения БДК.

В своем диссертационном исследовании К.А. Акишев обосновал дандыбаевский этап как позднюю стадию бронзового века Центрального Казахстана. Он считал, что «возникновение своеобразной культуры дандыбаевского этапа явилось не результатом влияния карасукской культуры Минусинска, хотя и нельзя отрицать его роли, а результатом развития культуры алакульского этапа, на достижениях которого она выросла» [17, с. 9].

Мнение о карасукском происхождении БДК неоднократно подвергалось критике со стороны К.А. Акишева и А.Х. Маргулана, которые считали, что БДК «возникла не в результате переселения племен карасукской культуры…, а в результате прогрессивного и последовательного развития культуры атасуского этапа» [20, с. 68, 69]. Она «развивалась совершенно самостоятельно, независимо от карасукской культуры Южной Сибири» [24, c. 333]. Разумеется, в этих тезисах отразилось и влияние весьма популярной в те годы периодизации К.В. Сальникова (происхождение культуры поздней бронзы непосредственно от атасуских-алакульских древностей) и наследие эволюционизма. Однако, авторы монографии 1966 г., как следует из контекста, не избежали противоречий. Так, могильники поздней бронзы были отнесены к бегазы-дандыбаевской культуре, а поселения Атасу I, Улутау, Суук-Булак, Бугулы II, Каркаралинское, давшие керамику валикового типа, – лишь к бегазы-дандыбаевскому времени, а в главе четвертой – к замараевской культуре [20, с. 257]. Вероятно, коллектив авторов не смог выработать общую позицию по проблеме соотношения синхронных могильников и поселений. Причиной этого стали совершенно разные керамические комплексы. Посуда из поселений была представлена нестратифицированными находками, среди которых были преимущественно фрагменты толстостенных грубых горшков, часто с валиком по шейке, близкие первой группе сосудов из Дандыбая. Из могильников происходили изящные, нарядно орнаментированные, небольшие сосуды типа керамики группы 2 Дандыбая. Вероятно, принципиальная разница посуды из поселений и могильников и стала причиной несогласованности мнений авторов.

В немалой степени распространению идеи о карасукской принадлежности бегазы-дандыбаевских мавзолеев способствовала книга Н.Л. Членовой 1972 г. На основании колоссального материала исследовательница попыталась обосновать существование «единой культурной общности на территории, … протянувшейся от Тихого океана до Центральной Европы. Территория эта охватывает Маньчжурию, Ордос, Монголию, Забайкалье, Туву, Минусинскую котловину, лесостепную полосу Сибири, частично Казахстан, территорию Хорезма, Северный Иран, Северный Кавказ, лесостепную Украину, Крым, Венгрию и область распространения лужицкой и гальштатской культур Европы (Польша, Силезия, Югославия, Австрия, Бавария)». По мнению Н.Л. Членовой, для культур этой общности характерны определенные типы стрел, кинжалов, конского убора, ножей, керамики, украшений и обряда погребения [53, с. 133]. В эту общность были включены также памятники Центрального и Восточного Казахстана, могильник Тагискен. Однако, гипотеза карасукской общности не нашла поддержки и не получила распространения. Причиной этому стали слабые аргументы исследовательницы, состоявшие в привлечении нетипичных и случайных фактов, включение в круг памятников карасукской общности некарасукских древностей, в частности, памятников с валиковой керамикой Восточного Казахстана [54, с. 182, табл. 12]. Масштабы и значение карасукской культуры за десятилетия исследований были неоправданно преувеличены, на самом же деле она – явление локального типа, занимает территорию Минусинской котловины [55].

В 1970 г. Е.Е. Кузьмина выделила на этапе поздней бронзы Центрального Казахстана две группы памятников, имеющих «различную культурную традицию» [56]. Характерным памятником I группы является могильник Айдарлы (незаслуженно остающийся вне поля зрения археологов – В.В.). «Погребения совершены по обряду трупоположения в ориентированных на запад каменных ящиках, заключенных в квадратные каменные ограды. В могилах преобладает неорнаментированная керамика, близкая семиреченской. Наряду с ней изредка встречается посуда с налепным валиком и сосуды, характерные для второй группы» [56, с. 45, 46]. Группу II составляют могильники Ортау II, Аксу-Аюлы II, Бельасар, ограда 60 и др. Типы надмогильных сооружений и обряд погребения отличаются разнообразием и отсутствием строго выработанных форм. Особенностями этих памятников являются большие размеры концентрических круглых или подквадратных сооружений с цистовой оградой в центре, заключающей каменный ящик, применение глиняной обмазки и забутовки щебнем. Распространены три способа погребения: сожжение (Аксу-Аюлы II, курган 2), вытянутое трупоположение (Аксу-Аюлы II, курган 3). Преобладает скорченное трупоположение. Специфична посуда этих могильников: богато орнаментированные горшки с шаровидным туловом на поддоне… Эта керамика сосуществует с посудой айдарлинского типа без орнамента (Аксу-Аюлы II) и с керамикой с налепным валиком (Ортау II), что дает основание считать обе группы памятников Центрального Казахстана одновременными. Отсутствие устойчивых традиций в погребальном обряде и керамическом производстве, по мнению Е.Е. Кузьминой, свидетельствует о том, что население было по своему составу неоднородным, а процесс ассимиляции еще не завершился [56, с. 46]. Плавное развитие андрона на территории Центрального Казахстана в конце эпохи бронзы было прервано проникновением инородного населения, шедшего, по-видимому, из Центральной Азии и Южной Сибири. Размытые формы ассимиляции этого пришлого населения местными андроновскими племенами отражают памятники, составляющие II группу [56, с. 48]. С андроновскими традициями генетически связаны семиреченские и айдарлинские, погребальный обряд которых восходит к алакульскому [56, с. 48].

Нельзя не прокомментировать тезис о синхронизации погребений двух групп. Здесь явное несоответствие. Айдарлинские могилы содержат керамику валикового типа [20, табл. XVIII], а сосуд из кургана 3 могильника Аксу-Аюлы II, без сомнения, федоровский [20, рис. 83 – 2], т.е. их синхронизация невозможна. К федоровскому типу памятников относится, судя по керамике, и могильник Ортау II [20, рис. 87, 1]. В 1980 г. Е.Е. Кузьмина, публикуя совместно с И. Кожомбердиевым находки из Шамшинского клада, вновь акцентирует внимание на карасукском участии в формировании БДК. «В конце эпохи бронзы развитие андроновских племен на востоке ареала нарушается вторжением карасукского населения, в результате которого в Центральном Казахстане складываются памятники бегазинского типа. Последние, безусловно, синхронны позднеалексеевским, что доказывается как единством типов металлических изделий, так и находками в бегазинских погребениях типичной алексеевской керамики с налепным валиком… [57, с. 152].

Мнение о внешнем происхождении культуры с погребениями мавзолейного типа Центрального Казахстана было развито Е.Е. Кузьминой в обобщающей работе по андроновской проблематике 1994 г. Она относит дандыбаевский культурный комплекс «к особой культуре, генетически не связанной с андроновской» [44, с. 130]. Сопоставляя способ выколачивания (выдавливания по М.П. Грязнову) сосуда из цельного кома глины, известный по карасукским коллекциям и у некоторых современных тюркоязычных народов Сибири (якутов и шорцев), она считает его уникальным и предполагает тюркоязычность карасукцев. Далее Е.Е. Кузьмина пишет: «… в XI-IX вв. до н. э. в Центральном Казахстане преобладало коренное андроновское население, производившее алексеевскую (валиковую – В.В.) и позднефедоровскую посуду, но в его среду внедрилась небольшая тюркоязычная группа, мигрировавшая с востока и занявшая на некоторое время господствующее положение в андроновской среде. Отмечаемая на европеоидных сакских черепах незначительная монголоидная примесь, вероятно, обусловлена участием в этногенезе саков Центрального Казахстана и Киргизии незначительной группы тюрок-дандыбаевцев. Для представителей этой группы сооружались огромные мавзолеи бегазинского типа, куда помещалась парадная дандыбаевская посуда, немногочисленная на поселениях. Вскоре пришельцы были поглощены андроновцами… на позднеандроновской основе сформировалась сакская культура» [44, с. 130, 131]. Как видим, исследовательница является сторонницей существования в Центральном Казахстане двух культурных традиций – местной и пришлой, карасукской, отразившейся в памятниках БДК. Продолжением этого тезиса стали несколько страниц в книге 2008 г. [58, с. 209-213].

На сходных позициях стоял Л.Р. Кызласов. Он отрицал преемственность бегазинцев и андроновцев. Допуская восточный карасукский импульс, он писал: «прямым предшественником саков является культура дандыбай-бегазинских памятников, пришлая в Казахстане и лишь благодаря соседству вобравшая в себя небольшое количество «андроновских элементов» [59, с. 71]. Касаясь «срубно-замараевских» поселений с валиковой посудой ивановского или ильинского типа, Л.Р. Кызласов считал, что в IX-VII вв. до н.э. они сосуществовали с дандыбай-бегазинскими памятниками. Таким образом, Л.Р. Кызласов разделял население в Центральном Казахстане на две разнокультурные группы. Процесс трансформации бегазинской культуры в сакскую был прерван пришлыми носителями тасмолинской культуры, которые вытеснили бегазинцев – предков саков из центрально-казахстанских степей. Покинув Казахский мелкосопочник, бегазинцы ушли в Тыву и на юго-восток Казахстана, где оставили памятники типа Аржана, Бесшатыра и Чиликтинского кургана [59, с. 77].

Е.Н. Черных на огромной территории Евразии выделил ареал культур, керамика которых включает непременный компонент в виде сосудов с валиком на шейке. Включив поселения Центрального Казахстана в общность культур валиковой керамики (ОКВК), он предложил отделить от валиковых прочие, «связанные с валиковыми сравнительно слабо или же вовсе чуждые им» [60, с. 87]. Под «чуждыми» здесь, вероятно, подразумеваются комплексы типа Дандыбая и Бегазы с керамикой, называемой бегазинской.

Карасукский компонент, принявший участие в формировании культуры типа Дандыбая, предполагает Г.Б. Зданович [34, с. 23]. Исследования памятников андроноидных культур Западной Сибири в 70-80 гг. XX в. сопровождались находками керамики, напоминавшей бегазы-дандыбаевскую. Эти факты обычно интерпретировались как результат связей центрально-казахстанского и сибирского населения [61]. Находки конца XX в. на северо-западе Китая вызвали всплеск интереса к проблемам БДК. В китайской части Монгольского Алтая, в верховьях Иртыша, было обнаружено четыре бомбовидных горшка, которые автор публикации на русском языке сопоставил с керамикой бегазы-дандыбаевской культуры. На эти находки обратил внимание В.И. Молодин, который предположил существование бегазы-дандыбаевской общности. Отмечается широкий ареал памятников БДК, помимо Казахстана – Кулунда, Бараба, Томское Приобье, Синьцзян [62, с. 287, 288].

В основе многих культурно-исторических реконструкций лежит убежденность в карасукской природе бегазинской керамики и ее сопряженности с погребальными постройками мавзолейного типа. Так, Р. Исмагил считает, что в X-VIII вв. до н.э. «выходцы из восточных районов Евразии, в культурном отношении близкие к карасукскому населению», основали первое на территории Казахстана кочевое объединение. «Экономической основой его функционирования являлось кочевое скотоводство; политической – обеспеченная за счет военного превосходства эксплуатация обложенного данью и подверженного грабежам иноэтничного населения Центрального, Северного, Восточного, отчасти Южного и Западного (?) Казахстана, Семиречья и равнинного Алтая» [63, с. 6].

Одновременно со статьей Р. Исмагила была опубликована работа Е. Смагулова и Ю.В. Павленко [64]. По их мнению, на рубеже II-I тыс. до н. э. алтайская этноязыковая «общность распадается на две: монголоязычную (забайкальский вариант культуры плиточных могил) и тюркоязычную (карасукская культурная общность). Наиболее западная группа родственных карасукским племен представлена памятниками дандыбай-бегазинской культуры Прибалхашья и степных просторов на север и северо-запад от него. Их сила базировалась на контроле над богатыми местными медными рудниками, а продукция местных металлургов распространялась далеко на север и запад, до лесных племен Сибири и Урала» [64, с. 147]. Правда, из текста не следует, включаются ли валиковые поселения в состав бегазы-дандыбаевской культуры или представительство последней ограничивается могильниками.

Несомненно, ценным вкладом в разработку бегазы-дандыбаевской проблематики стала статья В.А. Кореняко [65]. И этот вклад состоит не в аргументации принадлежности мавзолеев БДК к категории могил «представителей родоплеменной верхушки» [65, с. 33], о чем писали и другие авторы, а в предложениях методологического характера. Они заключаются в неоспоримом тезисе о невозможности существования только погребений элитного статуса. Таким погребениям должны соответствовать могилы рядового населения, отличающиеся по археологическому инвентарю и типам конструкций от захоронений элиты [65, с. 38]. В качестве возможного направления поисков могил рядовых общинников В.А. Кореняко предлагает сопоставить некоторые атипичные алакульско-атасуские погребения и мавзолеи. С этим вряд ли можно согласиться в виду явной асинхронии этих групп погребений. Гораздо перспективнее в связи с этим привлечь материалы погребений небольших размеров периода поздней бронзы с бедным инвентарем, скажем, упомянутый уже могильник Айдарлы.

В.В. Варфоломеев, публикуя некоторые материалы поселения Кент, предположил, как паллиатив, сосуществование в Сарыарке двух параллельных культурных традиций – валиковой (саргаринской) и бегазинской [66, c. 62, 66]. Начало XXI в. знаменуется обострением внимания к бегазы-дандыбаевской проблематике, но только на самом общем уровне, без приведения соответствующей аналитической и доказательной базы. Две культурные традиции населения степей Центрального Казахстана видит А.А. Ткачев. Он считает, что наряду с автохтонной алексеевско-саргаринской культурой существовала пришлая, оставленная дандыбаевскими коллективами. Эта пришлая культура сформировалась в пределах Барабы и Кулунды в процессе смешения «двух подвижных групп населения: позднеканайского (кызылтасского), мигрировавшего из Казахстанского Прииртышья, и карасукского, проникающего из Енисейских степей. В результате взаимодействия двух культурных групп на территории Западной Сибири формируется новое этнокультурное образование, ведущее подвижный образ жизни и являющееся одним из первых кочевых объединений в степной зоне Евразии». В процессе хозяйственного цикла дандыбаевские группы кочевали от Обь-Иртышского междуречья до Приаралья, оставляя «свои поминальные конструкции на территории соответствующих (алексеевско-саргаринских) некрополей [45, с. 42].

С.Г. Боталов, исследуя миграции раннего железного века и поздней древности, предваряет свою статью словами о констатации движения «карасукоидного населения» в западном направлении и его участия в формировании памятников бегазы-дандыбаевского и северо-тагискенского круга [67, с. 106].

Иногда декларируется «мощный поток» бегазы-дандыбаевского населения на территорию западной Сибири [68, с. 14] или разрабатывается проблема бегазы-дандыбаевского и саргаринско-алексеевского взаимодействия [69]. Без непредвзятого выяснения содержания БДК такие работы вряд ли способствуют формированию объективных знаний.

В противовес гипотезам инвазий бегазы-дандыбаевцев в 2002 г. В.В. Бобров высказал мнение о возможности влияния сибирской андроноидной традиции на культуру Центрального Казахстана [70, с. 12].

Эта гипотеза давно разрабатывается В.В. Варфоломеевым. Выявление керамики импортного происхождения на поселении Кент, а затем и в других памятниках, дало основание предположить не только существование транскультурных связей, но и определить посуду бегазинского облика как компонент внешнего происхождения в комплексах культуры валиковой керамики [71, c. 15, 16]. Позднее это предположение было развито и в «бегазинском» керамическом комплексе были выделены конкретные инокультурные типы посуды: станковая, еловская, ирменская, сузгунская и другие, как свидетельство контактов местной элиты с носителями других культур. Такая посуда только дополняла керамический набор валикового типа, которым пользовались бегазы-дандыбаевцы преимущественно высокого социального ранга, а поскольку она многокомпонента, то не может нести нагрузку этнокультурного маркера. Была аргументировано определена культурная принадлежность мавзолеев как усыпальниц лидеров самых мощных и влиятельных кланов культуры валиковой керамики. Главным результатом работы с материалами поздней бронзы стал вывод о существовании в Сарыарке только одной культуры, составляющей восточный ареал общности культур валиковой керамики [46; 71]. Этот вывод аналогичен тому, который Н.А. Аванесова сделала на основании анализа металла степной зоны. Культуру поздней бронзы она предложила называть замараевско-бегазинской [72, с. 21-24].

По мнению В.Г. Ломана в составе «суперстратной» группы имеется компонент, не имеющий прямых аналогий ни в одной из известных в настоящее время культур эпохи бронзы. Именно этот компонент исследователь называет дандыбаевским, по могильнику, где были найдены первые образцы. Эта посада характеризуется следующими главными признаками: лощение поверхности; орнамент покрывал все тулово и выполнялся гребенчатым, струйчатым, подковообразным и др. штампами; прямая или слегка вогнутая шейка чаще всего не орнаментирована; тонкий валик или желобок между шейкой и туловом или иногда на шейке; тулово имеет сферическую форму. По мнению исследователя, позднебронзовые памятники, относимые ранее к бегазы-дандыбаевской культуре, следует причислять к локальному варианту саргаринско-алексеевской культуры, со смешанными традициями в архитектуре погребальных сооружений и гончарном производстве.

Подводя итог краткого обзора мнений о происхождении и облике комплексов поздней бронзы Центрального Казахстана, можно резюмировать следующее. За небольшим исключением (Грязнов М.П. Бобров В.В., Варфоломеев В.В.), керамические коллекции из памятников БДК не подвергались процедуре археологического анализа. Обычно априори предполагается их связь с карасукскими прототипами, а затем строятся соответствующие гипотезы. Нет работ, в которых с учетом современных источников исследовалась бы проблема соотношения поселенческих и погребальных комплексов. В связи с чем, В.В. Варфоломеев предлагает вариант решения проблемы БДК, который разработан на основе формального анализа керамических комплексов из могильников и поселений поздней бронзы Сарыарки.

Иллюстрации рабочего процесса

Об институте

Казахский научно-исследовательский институт культуры
Министерства культуры и спорта Республики Казахстан

ТОО «Казахского научно-исследовательского института культуры» является научно-исследовательской и проектной организацией Республики Казахстан по системному анализу культурного пространства страны во всех его уровнях, участию в выработке государственной культурной политики, научному и методическому обеспечению деятельности государства в области культуры и информации, комплексному изучению и сохранению историко-культурного наследия Казахстана.

Миссия Казахского научно-исследовательского института культуры заключается в осуществлении углубленного системного анализа сферы культуры и научно-исследовательской деятельности, реализации Концепции культурной политики Республики Казахстан, сохранении и изучении историко-культурного наследия Казахстана, интеграции в мировое культурное пространство и эффективном международном сотрудничестве.

Официальный сайт: www.cultural.kz

О группе

Жауымбаев Сагандык Убаевич

Руководитель проекта

Жауымбаев С.У. имеет более 60 научно и научно-методичские публикации в региональных, республиканских и зарубежных (российских) изданиях, среди которых особое место занимают: монография «Горное дело и металлургия бронзового века Сарыарки», два учебных пособия «Қазақстан археологиясы» и «Алғашқы қауымдық құрылыс тарихы», один из авторов областной энциклопедии «Караганда и Карагандинская область» выпущены на двух языках в 2007-2008 годах, методические указания для студентов исторических специальностей – «Средневековые города и поселения Казахстана», «Методические указания по истории первобытного общества», «Методические указания и по истории СССР эпохи феодализма на казахском языке, а также «Словарь – указатель по археологии и истории первобытного общества». С.У. Жауымбаевым подготовлены видеоматериалы «Археологические памятники Казахстана». Так же подготовил курсы лекций на электронных носителях по курсам: «Археология» и «История первобытного общества» и «Древняя история Казахстана». Научно-исследовательская и воспитательная деятельность археолога – педагога Жауымбаева С.У. неоднократно было показано по Республиканскому и Карагандинскому телевидению.

Участники проекта: В.В. Евдокимов, А.И. Кукушкин, Е.А. Дмитриев, О.С. Шохатаев, М.С. Химади.